Необходим ли Эдип в кабинете терапевта?
Сексуальность и любовь, возникающие на контактной границе в ситуативном поле
Перевод с англ. Моталовой Юлии
Введение
В то время как сексуальность как факт отношений достаточно изучена в терапии, и касающиеся ее этические нормы достаточно ясны, любовь, как феномен всем знакомый, представляет некоторые трудности для описания – особенно это касается любви пациента или терапевта.
Я начну с описания любви, переживаемой терапевтом, потом перейду к описанию любви, которую испытывает пациент, а затем опишу эти чувства в терминах переживания на контактной границе в здесь и сейчас терапевтической ситуации.
Я объясню, как опора на понятие контактной границы помогает нам выйти за рамки представлений о Эдиповом комплексе, являющимся краеугольным понятием психодинамических представлений.
В заключение я представлю согласующийся с теорией гештальт-терапии концепт триадического поля - теоретический конструкт, помогающий нам работать с любовью и сексуальностью в психотерапии
(хотя я уважаю термин «клиент» и использую его обычно в своих письменных работах, я буду намеренно использовать в этой статье слово «пациент», чтобы подчеркнуть контекст психотерапевтического лечения.
Я понимаю, что мои предпочтения идут в разрез с гуманистической тенденцией рассматривать клиента как равноправного партнера).
Любящий терапевт
Испытываем ли мы любовь к нашим пациентам? Насколько часто слова «Вы меня любите?» звучат в наших кабинетах. Пациенты крайне недоверчивы в отношении того, что человек, которому они платят деньги, может их любить – особенно в начале терапии, когда они ошеломлены тем, что в них замечает терапевт . Они боятся, что способность терапевта видеть в них что-то хорошее (хотя они впоследствии опознают это хорошее в себе и глубоко переживают его наличие) – это просто техника, терапевтический трюк, за которым не стоит никакого искреннего чувства. Именно здесь начинаются сходства проституции и терапии: «Неужели мне всегда придется платить за любовь?». Похоже, что любовь терапевта к клиенту имеет две формы: любовь, обусловленная ролью терапевта и любовь, спонтанно возникающая в ситуации контакта.
Любовь, проистекающую из роли терапевта, можно назвать рабочей любовью – в силу своего положения терапевт заботится о пациенте. Но насколько оправданно называть любовью эту заботу? Это зависит от того, считаете ли вы терапию техникой или разновидностью искусства. Как гештальт-терапевты, мы более склонны рассматривать гештальт-терапию как искусство, и в следствие этого эмоциональное вовлечение воспринимается как неотъемлемая часть терапевтического метода. Эмоциональное участие терапевта реально, его чувства к пациенту искренни, и именно это является одной из важнейших теоретических предпосылок нашего метода. Но можем ли мы назвать это эмоциональное участие любовью? На мой взгляд, замечательный ответ на этот вопрос мы можем найти в книге Ирвина Польстера (1987) «Every Person`s Life is Worth a Novel», в которой он сравнивает работу терапевта с поиском сокровищ, спрятанных в пациенте. Интерес терапевта к этим сокровищам оживляет способность пациента заинтересовываться другими и оставаться интересным. Мы приравниваем здоровье к спонтанной живости, а невроз к заморозке контактной границы, онемению чувств, которое приводит к однообразности жизни и омертвению личности. Язык, на котором пишет Польстер значительно отличается от Гудмановского : Польстер рассматривает живой и спонтанный контакт между организмом и средой в терминах сокровищ, интереса и эстетической привлекательности, придерживаясь однако концепции новизны, возбуждения и роста человеческой личности из базовой книги по гештальт-т ерапии (Perls, Hefferline, & Goodman, 1951/1994 )
Для гештальт-терапевтов следующее может оказаться неплохим способом описания терапевтической любви: цель терапевтической интуиции и любви - заново разыскать спрятанные клиентом сокровища. Мы можем утверждать, что невроз - последствие недостатка любящего света, исходящего от значимого другого. Исцеляющая любовь напоминает свет, направленный на красоту в другом человеке. Этот свет проливается на гармоничную и живую целостность человека, честно и целенаправленно открывающегося другому, находясь в терапевтической ситуации со всем богатством собственной уникальности и творческих способностей. Спрашивая себя «Что притягивает меня к этому пациенту?», терапевт своей любовью помогает пациенту видеть себя глазами любящего человека ,чувствовать свою красоту, с удовольствием проживать собственную спонтанность (Spagnuolo Lobb,2003).
Этика терапевтической любви
Если любовь терапевта рассматривать как заинтересованность в обнаружении скрытой ценности клиента, это позволяет нам поместить любовь терапевта в рамки этики терапевтических отношений. «Наша этика определена эстетикой» (Bloom, 2003) . Говоря о красоте и ценности клиента, мы используем эстетические категории, которые однако теснейшим образом связаны с проживаемым в сессии опытом (Bloom, 2005).
Однако несколько десятилетий назад возникло некоторое смятение в понимании любви терапевта к пациенту. К этому привело своеобразное применение идеи о равенстве терапевта и пациента, развиваемой гуманистическими психотерапиями. Стремление преодолеть авторитарную модель в психотерапии, которая в то время была в основном представлена психоанализом и его методом интерпретации свободных ассоциаций, подтолкнуло многих психотерапевтов-гуманистов отказаться от так называемого запрета на инцест, который был для них просто правилом, навязанным авторитарной моделью. Запрет на сексуальные отношения в терапии был воспринят как правило, которое могло быть отодвинуто перед лицом исключительных чувств. Ирония заключалась в том, что человек, отодвигающий это правило, автоматически воссоздавал в терапии авторитарную модель – он становился человеком, имеющим право искажать потребность и просьбу клиента.
Правда заключается в том, что пациент приходит в терапию, чтобы его лечили, а не в поисках равноправного партнера. В то время терапия имела сильный нарциссический модус для обоих: пациент чувствовал себя «особенным для отца» (я намеренно не касаюсь здесь вопросов пола пациента и терапевта, поскольку это уведет меня от цели рассуждения), а терапевт отвергал наличие неравности в отношениях, беря на себя большой труд оставаться в терапевтических отношениях, в которые он был еще и сексуально вовлечен. Навязанное «горе-правило» создавало конфликт между спонтанными чувствами терапевта и пациента и их ролевыми долженствованиями, но его отбрасывание привело к смятению, от которого пострадали пациенты и репутация терапии.
Процесс становления психотерапевтической профессии в Европе в 1980х и 1990х, сопровождающийся повсеместным принятием профессиональной этики способствовал большему уважению к настоящей просьбе пациента, и в последствии сексуальное взаимодействие в рамках терапевтических отношений было запрещено. Это новшество было принято в практике гештальт-терапии, что благотворно повлияло на сам метод и состояние пациентов.
И все же, как обходиться с любовью и сексуальностью в гештальт-терапии? Мы размещаем эти чувства на контактной границе, таким образом рассматривая их как преследующие какую-то цель в отношениях и в сиюминутном поле между терапевтом и пациентом. Мы подробнее рассмотрим этот аспект в следующих главах.
Любовь пациента
Любовь пациента к терапевту неоспорима - она обусловлена личной заинтересованностью пациента в решении каждой из многочисленных ситуаций терапии. Пациент дает нам пароль к своей глубоко личной истории , целенаправленно стремясь к контакту, в котором он сможет закрыть свои гештальты с другим человеком, он хочет полно и целостно реализовать себя в контакте с терапевтом. В этом смысле в любви пациента есть «рабочие» стороны – сам факт пребывания в роли пациента, препоручения себя в терапевтические руки, порождает любящую привязанность.
Доверие терапевтическим отношениям – или избегание этого риска пациентом – может быть хорошим диагностическим маркером для нас: оголтелое доверие или настороженная недоверчивость дают нам примерное представление о привычном для клиента способе отношаться с людьми:).
Цель терапии – найти способ присутствия на совместной контактной границе, позволяющий обоим совмещать заинтересованность и независимость, позволить Я встретиться с Ты.
Пока что наш подход к вопросам любви в терапии не очень-то отличался от взглядов остальных терапевтических моделей. Что действительно отличает гештальт-терапию, так это понятие разворачивания self на границе контакта; другими словами, убежденность в том, что каждое чувство пациента к терапевту – это не столько повтор, перенос, проекция на терапевта пережитых в предшествующих отношениях чувств, сколько новое ответное чувство, соответствующим образом модифицированное под текущего терапевта, однако размещаемое в рамках способа отношаться, который пациент хочет изменить.
Представьте , что во время прохождения курса терапии, пациент ,склонный к чрезмерной заинтересованности отношениями (что может быть распознано нами как истерический паттерн), рискует на спонтанное проявление критицизма, разрушающего какие-то части терапевтической среды. Пациент подыскивает способ критики, пригодный для данного конкретного терапевта. Например, будучи хорошим пациентом, такой человек может прицепиться к чему-то, что терапевт сказал во время предыдущих сессий, чтобы избежать возможного гнева терапевта. Возможность изменить неудовлетворительный способ возникает в процессе творческого приспособления к ситуации между клиентом и его текущим терапевтом.
Любовь в терапии, возникающая на границе контакта
Представления о спонтанности возвращают нас к существованию другого вида любви: любовь, переживаемая в одних ситуациях, и не переживаемая в других, любовь, которая может ощущаться вместе с физическим притяжением и порождать сексуальное возбуждение. Необычный характер терапевтического взаимодействия может вызывать глубокое желание полного сближения, желание знакомое, но в то же время новое, как у пациента, так и у терапевта (Salonia, 1987). Я твердо убеждена, что понятие контактной границы в гештальт-терапии может дать психотерапии новые перспективы и возможности в этой области.
В гештальте восприятие пациентом терапевта или терапевтом пациента, и чувства как реакция на воспринятое, это не «внутренний» процесс каждого, а совместно создаваемый процесс в пространстве между двумя людьми, в котором они проживают совместный опыт. Притяжение, которое чувствует один из них (как и любое другое чувство), является частью привычного способа отношений, который запускает в действие пациент. Например, терапевт, который чувствует притяжение к одной из своих пациенток, может обнаружить, что любовь со стороны отца являлась для нее вполне привычным делом.
Таким образом пациентка строит отношения привычным способом, предлагая весьма восприимчивому терапевту пароль к своей личной истории, рассчитывая на условия, которые позволят намерениям из прошлого достичь своей цели и успокоиться, закрыв незавершенные гештальты. Притяжение, которое терапевт чувствует и осознает (присутствуя со всеми своими чувствами на контактной границе), это логичный и чувствительный отклик на ситуативное поле, создаваемое конкретным клиентом.
Давайте рассмотрим пример. Терапевт приходит на супервизию, потому что он чувствует притяжение к молодой, приятной, смышленой пациентке. Я спрашиваю, что его так притягивает. «То, как хорошо она себя ведет», отвечает терапевт. «Похоже, она хочет, чтобы мне было хорошо, она заботится обо мне. Мне легко с ней». Очевидные вещи, которые приходят нам в голову – нарциссизм терапевта вступает в заговор с расположенностью к нему пациентки, подкрепленной ее любовью к реальному или идеализированному отцу. Однако, эти факторы составляют фон ситуации, фигурой выступает удовольствие от происходящего в отношениях, что соответствует решению незавершенных задач девушки. Теперь пациентка может дать вторую жизнь старым чувствам любви.
То, что является одновременно сложностью и целью терапии – предоставить более ясные и смелые чувства любви, чем те, что были у нее в прошлом, чтобы дать возможность позитивному аспекту любви клиентки развернуться в неманипулятивном контексте, позволяя ей проживать свою спонтанность в недвусмысленных отношениях. Поэтому я спрашиваю этого терапевта – «Как вы думаете, что произойдет, если вы скажете своей клиентке все то, что успели рассказать мне сейчас?». Он говорит, «Я не знаю. Странно, но я думаю, что все мое напряжение уйдет. Возможно, она скажет мне, что всегда хотела услышать что-то подобное от отца. Также я думаю, что в тот момент мое возбуждение уляжется: я понимаю, что оно подогревается не проговариванием этих вещей. Возможно, пациентка наконец-то почувствует себя замеченной в своих чувствах ко мне и ее любовь наконец-то достигнет своей цели. Может быть она даже станет более независимой от меня». В этом случае терапевт осознал цель, которую преследовало поведение пациентки, и, говоря откровенно о том, что его привлекает, он дает ей шанс достигнуть наконец полного контакта в здесь и сейчас, в новой, реальной ситуации.
Притяжение терапевта к пациентке, похожее на притяжение отца к дочери, это оторванное от контекста чувство, но его появление в текущей ситуации в каком-то смысле соответствует происходящему.
Притяжение пациента к терапевту может быть рассмотрено в том же ключе – исцеляющим фактором будет не положительный отклик на возбуждение пациентки (который просто дезориентирует ее), а переживание опыта того, что она была увидена и по достоинству оценена в своих чувствах и стремлениях к терапевту. Только прочувствование этого опыта может восстановить спонтанное переживание любви пациенткой.
Еще пример – пациентка рассказывает терапевту, что у нее был эротический сон с его участием. Он слушает, что и как она ему говорит, и один из возможных ответов может быть : «На меня произвело большое впечатление то усилие, которого тебе стоило преодолеть замешательство и смущение. Я очень ценю доверие, которое ты мне оказываешь и смелость, с которой ты присутствуешь со мной». Такой ответ дает пациентке опыт того, что она была увидена в намерениях, с которыми она вступала в контакт, а не только в своем возбуждении, которое было успешно рассмотрено терапевтом в контексте и пределах терапевтического взаимодействия. Пациентка обретает право выражать наиболее беспокоящие ее чувства без неотвратимых изменений установленных ею же рамок взаимодействия.
Рассуждая в терминах переноса, можно сказать, что терапевтическая ситуация является искусственной и организована для исследования внешней реальности, позволяя осознать неосознаваемое. Однако для нас терапевтическая ситуация реальна, и пациенты привносят в нее свои привычные способы в поисках нового решения.
Отношения как процесс: являются ли Ид и Эго полярностями?
Феноменологическая направленность гештальт-терапии проливает новый свет на утверждение Фрейда о том, цель терапии – привести все побуждения Ид в сотрудничество с Эго. В том культурном контексте, в котором возник психоанализ, целью лечения представлялось рациональное объяснение всех явлений, которые являлись частью расстройства пациента. Однако главным революционным открытием Фрейда являлся не метод рационализации иррационального, а обнаружение бессознательного плана, предопределяющего все действия человека. Представленная выше фрейдовская цель терапии является воплощением господствующей в то время веры в разум и научное мышление. Метод интерпретации свободных ассоциаций является примером практического метода, основанного на этой вере и является ее последовательным применением в практике.
В наши дни, несмотря на все культурные изменения, оказавшие влияние на психотерапию, осознавание неосознаваемого вобщем-то осталось ее официально признаваемой сутью. Одни подходы рассуждают в терминах сознательного и бессознательного, другие говорят о рациональном и нерациональном, третьи – об осознаваемом и неосознаваемом, но вобщем-то мы можем видеть, что под целью терапии по-прежнему понимается превращение невыразимого бессловесного опыта в словесно оформленный. Это представление было поставлено под сомнение последними научными разработками. Например, некоторые новые методы не включают в себя понимания и словесного описания клиентом беспокоящих его ощущений и событий. Применение EMDR (EMDR – Eye Movement Desensitization and Reprocessing, или по-русски – ДПДГ – Десенсибилизация и Переработка (травмы) Движениями Глаз – прим. пер.) показало, что последствия травмы могут быть исцелены посредством определенных движений глазами и свободного говорения, пациенту не нужно обязательно понять свои симптомы, чтобы выздороветь. Также любопытно, что нейробиологические исследования зеркальных нейронов (Gallese, 1995) отчасти объяснили магию, творящуюся между пациентом и терапевтом, родителем и ребенком и укрепили позиции психотерапии и исследований развития человека в онтогенезе.
Основываясь на открытии зеркальных нейронов и исследованиях младенцев, Дэниель Стерн (Stern et al., 1998) выдвинул гипотезу о целебности терапевтических отношений самих по себе, которая в последнее время подвергается критике многих специалистов (Spagnuolo Lobb, 2006). Целебное воздействие отношений невыразимо на словесном уровне, оно не осознается, но и не полностью недоступно осознаванию (Stern et. al., 1998 ); эта категория является новой для психоанализа.
С момента своего зарождения, гештальт-терапия имела дело с осознаванием происходящего между людьми: в основном она сконцентрирована на способах, которыми пациент вступает в контакт с терапевтом, включая его дыхание и телесные реакции, и сны как ретрофлексированное послание терапевту (cf. Isadore From`s theory in Muller, 1993). Несмотря на то, что гештальт-терапия принимает в расчет больше факторов, чем остальные психотерапевтические направления, она не разработала метода, основанного на отношениях, и все еще лечит посредством метода, помогающего осознавать собственное поведение и т.о., делающего неявное явным: «Ты осознаешь, что…?»
Необходимо больше новых теоретических конструктов и клинических гипотез, которые не шли бы вразрез с вызовами постмодернизма. Эффективно ли до сих пор утверждать, что психологическое благополучие зависит от степени овладения инстинктивными побуждениями (сотрудничество Ид и Эго Фрейда), или от невыразимого безусловного принятия нас значимым другим? Всплеск гуманистических тенденций остался позади и сегодня мы можем наблюдать, как фокус внимания смещается с индивидуальности на отношения, а точнее, на переживание отношений. Все начиналось с идей о принципах внешней, впоследствии интернализуемой регуляции у Фрейда, которые сменились парадигмой саморегулирующегося человека в 50-х, и, наконец, идеей о том, что происходящее с нами не носит характер внешнего воздействия, но является частью ткани отношений и порождается ими же. Такая смена парадигмы позволяет нам расширить обзор – двигаться от концентрации на внутриличностном, что в терапии выглядит как вечный поиск подходящих удовлетворений или сублимаций для потребностей одного-единственного человека – пациента, к постмодернистской точке зрения, в которой примат реальности сменился реальностью отношений.
Целенаправленность в контакте: феномен «сейчас-для-чего-то» в психотерапии
В 70-х годах прошлого века Ирвин и Мириам Польстеры впервые изложили точку зрения, согласно которой гештальт-терапия в основном имеет дело с «сейчас-для-чего-то», а не со «здесь-и-сейчас» (Polster&Polster, 1973). И таки да, ведь имея дело с психическими нарушениями, мы поддерживаем спонтанность, обращаем внимание на напряжение в преконтакте, указывающее на потребность пациента, а не предлагаем ему сублимировать эту энергию. Таким образом, золотые дни Эдипального комплекса, в центре которого находится изолированный человек и его одинокий поиск удовлетворительных сублимаций, остались позади (Vernant [1972]любопытным образом критикует эту часть теории Фрейда в статье Oedipus without Complex). Говоря о чувствах и поведении эдипального ребенка по отношению к матери, стоит обратить внимание не на поиск удовлетворения индивидуальных потребностей, а на ткань отношений: в ситуативном поле одновременно присутствуют ребенок, мать и отец, что предопределяет проживаемый ребенком опыт. Проживаемый в ситуации опыт – это ощущение спонтанного развития ситуации в поле, а вовсе не сумма желаний каждого отдельно взятого участника.
Теперь мы можем иметь более широкий взгляд не только на психотерапию, но и на культуру, а также социализацию в целом: лечит пациента не расширение знаний о его нарушении и увеличение контроля над ним, и уж точно не стоическое принятие собственных ограничений, а работа в понятиях красоты происходящего. Лечение должно помогать пациенту не столько понимать и контролировать нарушение, сколько жить в полную силу, доверяясь своей врожденной способности к ориентации в поле, присутствуя в ежедневной жизни не только вербально, но и используя для саморегуляции каждый доступный ему нейрон. Спонтанность в гештальт-терапии не может быть приравнена к импульсивности, описываемой во фрейдовской антропологии, потому что, в отличие от импульсивности, в спонтанности присутствует способность принимать в расчет не только себя, но и другого. Это также и не наивная спонтанность, которую описывал Жан-Жак Руссо. Спонтанность – это приходящее с годами искусство ассимилировать все, в том числе и тяжелые, происходящие в жизни события, обретая красивый и гармоничный способ жить, будучи вовлеченным в жизнь всеми своими чувствами; спонтанность сродни физическому ощущению нашего пребывания в отношениях с кем-то.
Сексуальность и любовь в ситуативном поле
Мы живем в культуре, придающей огромное значение индивидуальности, поэтому нам непривычно и сложно понять отношения между несколькими людьми, существующие одновременно. Само слово «отношения» обычно означает двух людей, взаимодействующих друг с другом. Например, мы скорее подумаем об отношениях между матерью и ребенком, чем о поле отношений. Но при таком подходе к развитию ребенка мы упускаем из виду поле отношений, в которое он автоматически оказывается включенным в своей семье, где фигурами являются то мама, то папа, то другие родственники; это поле, в котором многочисленные переплетения в фоне оказывают влияние на формирование фигуры. Для ребенка в поле ситуации существуют и фигура, и фон одновременно. Например, в детское восприятие отца включено восприятие отцом матери, к тому же ребенок и сам о ней кое-что знает, и получается, что ребенок кое-что знает о маме, чего не знает папа, и осознает, что папа тоже знает про маму кое-что, что ему – ребенку - недоступно.
Интерсубъективная точка зрения (среди всего прочего Mitchell,2000; Stern, 2000; Beebe&Lachman, 2002) может оказаться полезной при описании восприятия на контактной границе. Если мать страдает от того, что муж пренебрегает ей, ребенок (даже если ему ничего не было сказано о происходящем между родителями) замечает ее утяжеленное дыхание, грустное лицо, опущенный взгляд; он смотрит на папу и в одних случаях видит, что тот тоже невесел и время от времени поглядывает на маму. Это позволяет ребенку заключить, что папа прекрасно осведомлен, отчего мама расстраивается. Однако в других случаях ребенок видит, что отец продолжает с ним играть или как ни в чем ни бывало принимает звонки по работе, и приходит к выводу, что отец не знает, что мама страдает от недостатка его внимания; и он задумывается, должен ли он как-то донести до отца положение дел. В этой ситуации осведомленность отца зависит от творческого приспособления ребенка. Мы можем видеть, что восприятие ребенка ориентировано как на контактную границу между ним и матерью, между ним и отцом, так и на контактную границу между родителями. Эта же логика может быть применима в другим людям, находящимся в поле, создавая, в случае треугольника мать-отец-ребенок, феноменологическое поле следующего характера (см. рис.).
Ребенок воспринимает не только мать (или отца), но и происходящее на контактной границе между ними, поэтому он знает, замечает отец грусть матери или нет и т.д. Одновременно с принятием феноменологического подхода к происходящему на контактной границе опыту в ситуативном поле (Robine, 2003), мы в гештальте рассматриваем близкие отношения (между членами семьи или клиент-терапевтические) как фигуру, возникающую в поле отношений. Помимо триадической модели, берущей начало в исследованиях раннего детства (Fivaz-Depeursinge & Corboz-Warnery, 1998), гештальт-терапия предлагает рассматривать происходящее в отношениях как событие на контактной границе, а не как демонстрацию усвоенного способа вступать в отношения. Таким образом, происходящее в терапии реально и имеет место во времени и пространстве.
Короче говоря, отношения всегда сложны и множественны. Ребенок, вечно наблюдающий трудности между родителями, обзаведется поведенческим паттерном, который будет удовлетворять его детскую потребность (помогать страдающим родителям) и это является его творческим приспособлением к ситуации; как вариант он может открывать родителям глаза на происходящее друг с другом, или подбадривать маму, в случае, если это сделать больше некому (Stern, 2006).
Суммируя вышеизложенное, мы можем заключить, что происходящее на контактной границе – это фигура на чувствительном фоне ситуативного поля. В терапевтических отношения пациент никогда не воспринимает терапевта оторванным от контекста, он видит его включенным в поле отношений. Может быть интересным спросить пациента : «Кого бы ты мог представить рядом со мной?» «Как тебе кажется, что я знаю об этом человеке?» «Что мы оба по-твоему о тебе думаем?» Как будет видно из следующего примера, работа подобного рода проливает свет на невысказанные, но присутствующие в отношениях феномены, и дает терапевту лучшее понимания контакта между ним и пациентом.
Эдип и декартовский дуализм
На психоаналитическое понимание мифа об Эдипе оказал большое влияние концепт разделения человека на душу и тело, характерный для западной индивидуалистской культуры. Если Эдип хочет повзрослеть, он должен поставить крест на собственных импульсах. Однако создатели гештальт-терапии поставили под сомнение несовместимость личных желаний и порывов (фрейдовское Ид) с требованиями общества. Так, во вступлении к «Теории гештальт-терапии» Перлз, Хефферлайн и Гудман определяют свою задачу как преодоление некоторых распространенных противопоставлений (тело и разум, «я» человека и внешний мир, сознательное и бессознательное, личное и общественное и т.д.), «порождающее теорию творческого приспособления self» (Perls et. al., 1951/1994, стр.17). Таким образом, осмысление принципов, изложенных в основной литературе по гештальт-терапии, скорее склоняет нас целостному, а не фрагментарному видению ситуации (Spagnuolo Lobb, Salonia& Sichera, 1996). Если мы и используем этот миф в нашей работе, то лучше рассматривать происходящее с Эдипом как совокупность творческих приспособлений как его самого, так и его родителей – Лая и Иокасты (а также всех второстепенных персонажей этой истории). В психотерапии мы обращаем внимание на несколько аспектов этой трагедии - на образ Эдипа, с его страстью к женщине, которая неожиданно оказывается его матерью, на его непреднамеренное игнорирование отцовского авторитета и на его потребность в искуплении вины. На самом деле, Эдип – это трагедия слепых (Salonia, 2006). Потеря всеми троими чувствительности к контактной границе очень затрудняет им видение друг друга. И трагедия Эдипа, долго которая эксплуатировалась в психотерапии, психологии и социологии как образец драмы индивидуальности в обществе, с правилами которого приходится считаться, становится драмой троих, общей трагедией всех ничего не замечающих участников. Теория эволюции доказала, что жить и развиваться в одиночку невозможно, человек никогда не состоит только лишь в парных отношениях, он – часть сообщества, совместно с которым он проживает опыт. Еще раз подчеркну: в терапии пациент воспринимает своего терапевта в контексте отношений, в которых состоит терапевт, а не отделяет его от этого контекста.
Случай из практики: триадическая перспектива в диадическом сеттинге.
На следующем примере я попытаюсь яснее показать переход от эдипальной парадигмы к полевому подходу. Мужчина совсем потерял голову от своего терапевта-женщины. Накал чувств и желание секса нарастает с каждой сессией. После многочисленных попыток интерпретировать его чувства всеми возможными способами, терапевт пребывает в затруднении – она не может непредвзято воспринимать пациента. Все ее поступки и слова только разжигают влечение пациента, и, в довершение ко всему, пациент довольно привлекателен.
После супервизии, базирующейся на триадическом подходе, она спросила пациента: «Представьте, что здесь есть кто-то помимо нас двоих. Кто это?» Пациент сразу изменился в лице и расхохотался – «Здесь ваш муж, которого я никогда в жизни не видел, ну, или по крайней мере, ваш мужчина. Он не такой, как вы. Кажется, я ему не очень-то нравлюсь, и еще меньше ему нравится, что я сижу тут с вами. Он невысокого мнения обо мне. Он производит на меня большое впечатление: сейчас он гораздо более интересен мне, чем вы, хотя он мне и неприятен. Я не могу выносить его взгляд. Он смотрит на меня совсем не так, как вы! Вам-то я нравлюсь, что ни говори». Терапевт спросила – «Что я знаю о нем? Знаю ли я, что он осуждает вас?» «Конечно», - отвечает пациент. – «Именно поэтому вы так добры со мной».
Триадическая перспектива позволяет расширить осознавание терапевтической ситуации, она проливает свет на прежде скрытые аспекты сексуального влечения между пациентом и терапевтом, разворачивая терапевтические отношения к скрытым целям пациента.
В общем-то, достаточно ясно, что им движет не потребность завоевать терапевта (как можно было бы предположить, рассматривая диадные отношения), а потребность понять:
1) отношения между терапевтом и ее партнером;
2) почему он нравится терапевту, а ее партнеру – нет;
3) нравится ли он терапевту, потому что он лучше другого мужчины, или потому, что он «маленький» и незрелый;
4) может ли он быть независимым от терапевта (например, делать вещи, которые ей не нравятся и оставаться ей любимым);
5) может ли он установить контакт с другим взрослым мужчиной и завоевать его уважение; и
6) может ли он посредством терапевта прояснить все эти вещи с ее партнером.
В общем и в целом, с триадической точки зрения это совсем не та ситуация, что с диадической. В триадической перспективе динамика мужско-женских отношений, а также отношений между разными поколениями выглядит более запутанной – в процессе развития ребенок имеет дело с диадными отношениями (я-папа, я-мама) гораздо в меньшей степени, чем с триадными [я-(мама+папа); папа-(мама+я); мама-(папа+я)].
Терапевтическая интервенция, основанная на понимании этих фактов, позволяет гораздо эффективнее обращаться с внезапным возникновением в терапии сексуальных чувств (как у пациента, так и у терапевта). В вышеприведенном примере, ответ пациента позволил обратить внимание на феномены, доселе остававшиеся в фоне и подливавшие масла в огонь сексуального влечения. Фокус внимания на отношениях пациента с другими мужчинами сделал возможным обсуждение его страха быть не на высоте (как в глазах мужчин, так и в глазах женщин), его навязчивое соблазняющее поведение (сексуальное влечение к женщине в материнской роли позволяет ему избежать тревожного сравнения себя с другими мужчинами), а также позволил с облегчением признать, что секс с терапевтом испугал и сбил бы его с толку, принося бремя ненужной ответственности. Проживание унизительного сравнения себя с другими мужчинами дало ему возможность открыть в себе влечение к равной ему женщине и рискнуть предъявить его ей.
Заключение.
Чувства любви терапевта и пациента составляют контекст терапевтической ситуации. Чувства – и сексуальные в том числе – это фигуры, возникающие на фоне сложных отношенческих переплетений триадического поля. В этой статье я стремилась показать, что традиционное использование эдипова комплекса базируется на индивидуалистском подходе, и что использование триадического подхода позволяет терапевту лучше обнаружить и поддержать действительную цель и потребность пациента. Тот факт, что пациент расширяет осознавание происходящего на границе контакта между двумя другими людьми, дает ему возможность расширить возможности творческого приспособления в группе.
Интегрирование чувств любви и сексуальности в терапевтический процесс - это не вопрос одного технического приема; напротив, такая интеграция требует совместной работы на контактной границе, и на эту работу сильно влияют ценности, опыт и отношение к жизни обоих участников. Терапевт и пациент – просто два человека, которые в данный момент вместе ищут возможности удовлетворения остановленных когда-то стремлений (Spagnuolo Lobb, 2003). Это танец, между умным, человечным терапевтом и страдающим, желающим исцеления клиентом, цель которого – восстановить безопасный фон для каждодневной жизни, восстановить доверие миру и людям, и в конце-концов уступить близости.
Marguerita Spagnuolo Lobb, Ph. D.
training@gestalt.it
Опубликовано: 2013-04-21 16:12